Старые гитары

Такое ощущение, что каждый из ста русских имеет гитару. Это - то, что постоянно бросается в глаза все время путешествия из города в город. Остановитесь на любой улице, понаблюдайте минут десять и вы увидите, что кто-то идет, прихватив с собою гитару, ее лакированные бока и гриф несут следы потертостей от длительного и усердного использования.

Я видел гитары, на загруженных байдарках, за стеклами автобусов, привязанными к коляскам мотоциклов. Ночь у походного костра не может обойтись у русских без нее. Конечно, такое бывает, но когда аккорды гитары заполняют атмосферу, огонь походного костра становится просто завораживающим.

Русские хранят в их душах бесконечное количество песен. Они поют их под тихие звуки старенькой гитары – романсы, патриотические, наполненные душевными переживаниями.

В свете языков пламени, они поют песни Великой Отечественной войны; о сыновьях покинувших дома и немногих вернувшихся. Они поют о безответной любви. Они поют песни, спрашивая самих себя: «Я дарил ей цветы полевые, я ей сердце свое подарил, почему я любил, почему я так сильно любил?”Вы можете слышать эти песни повсюду в России: звучащие в переходах станций метро, от аккордеонистов, играющих для прохожих на улицах; в телевизионных музыкальных передачах, где гитары объединены с другими инструментами, но смысл содержания песен тот же самый.

Но лучшее место, чтобы слушать русские песни - ночью, в вечнозеленом лесу, со старой гитарой, в мерцающем гипнотизирующем свете пламени.

Проблема – деньги

Представьте себе, что сегодня день зарплаты. Вот только одна проблема - в кассе нет денег, чтобы оплатить ваш труд. Вообразите произнесенное боссом: “У нас нет сейчас никаких денег. Мы не можем сказать точно, когда они будут. Мы надеемся, что вы продолжите работать у нас, пока не поступят деньги, но, если вы не можете или не хотите ждать этого, вы можете уволиться”.

Ваша немедленная реакция должна быть - упаковать ваши вещи. В тоже время вы помните: Многие из ваших друзей стоят перед тем же самым выбором. Некоторые месяцами работают без зарплаты, расходуя свои сбережения только для того, чтобы прокормить себя и свою семью. Другие оставили неплатежеспособные рабочие места, чтобы найти другие, хотя бы и менее, но все-таки оплачиваемые.

Грустная ироническая ситуация имела место во времена правления коммунистов, когда среди рабочих было популярно высказывание: “Они делают вид, что платят нам, а мы делаем вид, что мы трудимся”. Сегодня, вы упорно трудитесь, но все еще, не получаете никакой заработной платы.

Уверенности, что работа принесет доход - нет. Инфляция стремительно растет. Единственная вещь, на которую Вы можете рассчитывать - ваш огород, пока летние дожди омывают его.

Добро пожаловать в Россию середины девяностых, где заводы стоят пустые, в то время как их руководители бьются над тем, чтобы вычислить, что они могут сделать, чтобы получить хоть какие-то деньги и вернуть рабочих в цеха. Пять лет назад на заводе «Горизонт» работало 1500 человек, делающих электронные компоненты для русских Мигов и другого военного оборудования. Военные заказы составляли 90 процентов от общего выпуска продукции завода.

Однажды, два года назад, русский военный департамент заявил об конверсии - отмене военных заказов, навсегда! Директору завода Николаю Ершову было сказано – ориентироваться в сбыте на рынок товаров народного потребления – безо всяких предупреждений, холод турецкий (т.е. тьма кромешная).

Сегодня, основной инженерный состав постоянно находится в состоянии мозгового штурма, пытаясь вычислить, как использовать имеющееся оборудование для преобразования завода. В том состоянии, что имеется, оно не может быть использовано кроме как для производства электронных компонентов.

В настоящее время, заводские руководители рассматривают несколько вариантов преобразования завода. Одни предложения за превращение завода в хлебопекарню. Другие предложения за производство пива. Также рассматривается вариант создания производства маленьких двигателей для мотоциклов.

Но это все не сделать не имея начального стартового капитала, каких-нибудь 125000 долларов - крохотная сумма по американским понятиям, но целое состояние для рухнувшей российской экономики.

Невыездной, то есть человек которому запрещено контактировать с иностранцами, до начала 1989, директор завода Ершов посетил Соединенные Штаты в 1990. Он не смог своими усилиями вдохновить американцев инвестировать деньги в его завод.

“Когда я встречался с американскими деловыми кругами, - говорит Ершов, - я сказал им, что Россия сегодня - очень сладкий пирог. Не опоздайте, пока этот пирог не разделен”.

Но американцы уже опоздали, добавляет Ершов. Многое из пирога было разделено без них. Израиль контролирует производство алюминия в России. Япония и Корея вкладывают капиталы в извлечение нефти и газа на Дальнем Востоке России. Корея, Япония и Германия вкладывают капиталы в Российскую автопромышленность. Корейцы уже производят и продают здесь автомобили.

Они обосновались здесь. Они рисковали. “Я думаю, что американцы все еще под влиянием Холодной войны, выбирают свой путь”, - сообщает мне Ершов. “Возможно, лидеры деловой Америки боятся, что коммунизм возвратится. Но прошлое никогда уже не вернется”.

Ершов сокрушается, что, ему еще не удалось найти способа получить инвестиции для своего завода – исследуется возможность получения их от иностранных компаний, от возрастающего количества, успешно развивающихся, местных предпринимателей, но пока в цехах завода стоит тишина.

Мой друг Ражев работает на заводе. Близкий помощник Ершова, проводя весь день на работе, он и по вечерам порою вызывается на срочные совещания. “Хлеб? Пиво? Нам не важно сейчас что производить, - говорит Ражев, - нам главное сейчас что-то делать, что даст нам хоть какие-то деньги.”

Кстати о деньгах, недавно у Ражева была получка. 5 июля, он получил зарплату в сумме 70,000 рублей, что приблизительно равно 35 долларам. Это была зарплата за март. Зарплата Ражева за апрель, май и июнь пока еще отсутствует.

Деньги еще не всё, замечает Ражев ухмыляясь. “У нас есть старая пословица, - она гласит – Не имей сто рублей, а имей сто друзей”.

Другой мой друг, работающий на заводе, Григорий Кашеваров. Он не получал зарплаты уже шесть месяцев. Его жена, преподаватель, и отец, профессор, живут сейчас пока на их сбережения. “По крайней мере, - сказал он, - мы не будем голодать в этом году”.

Семейство Кашеварова выращивает овощи на своем огороде, занимающем четыре сотки земли. Эти овощи помогут ему продержаться.

На другом конце города, на Боровичском предприятии, известном во всей России своим высококачественным огнеупорным кирпичом, директор завода Александр Новиков обсуждает проблему денег с американским представителем.

Завод Новикова продолжает производить кирпичи и находить партнеров для заключения новых договоров. Это, кажется, успешным примером перехода от государственного предприятия к приватизированному.

“Ленин и его последователь, Брежнев, говорили нам, что нам необходимы только две вещи, чтобы сделать нашу жизнь счастливой и процветающей, - сообщает мне Новиков – нам нужна работа и нам надо упорно трудиться».

“К сожалению, - добавляет Новиков, - они забыли одну вещь, в реальном мире мы должны платить за труд”.

Люди не получающие никакой зарплаты и испытывающие потребность в деньгах, тем не менее, не идут за кредитами в банк. Банки сейчас дают кредиты под 100 процентов. И если, тем или иным способом, рабочим удается сделать некоторые сбережения, они стремятся перевести эти сбережения из рублей в доллары. Устойчивый курс доллара США управляет здесь. Для большинства русских в момент, когда они получают на руки какую-нибудь сумму в рублях, первая мысль, - “Поменять на доллары”.

С долларами в руках, русские не бегут в банк, чтобы положить их под проценты. Более 1 миллиона русских уже потеряли свои деньги, когда вкладывали их в банки. “Российские банки имеют дурную привычку сообщать о реформе денег к концу дня после закрытия”, – сообщает мне Григорий Кашеваров. Ухудшает этот вопрос то, что, Россия не предоставляет никакой федеральной программы страхования сбережений, помещенных в банки, подобной американской системе FDIC. Если ваши деньги потеряны, это - безвозвратно.

В шутку русские говорят, что они имеют на руках больше американских долларов, чем сами американцы, храня их в заначках под кроватями и в других укромных местах.

При таких жутких условиях, не удивительно, что имеется много случаев частного инвестирования, когда люди занимают деньги друг у друга. Наиболее часто это короткие одноразовые сделки для извлечения прибыли. Например, пенсионер с маленькой заначкой дает часть своих денег местному предпринимателю. Предприниматель, используя эти деньги, приобретает товары, которые он знает, что нужны Боровичанам и будут гарантированно проданы. Он продает им эти товары по более высокой цене, чем заплатил сам и делится прибылью с тем, у кого занимал.

“Правда, зачастую, - говорит Кашеваров - большинство русских не имеет лишних денег, чтобы вкладывать их в дело”.
Один из тех, кто мог себе это позволить – Николай Белов, интеллектуальный бизнесмен средних лет, крутящийся в этой системе. Белов работает менеджером на заводе, производящем среди прочих вещей, перчатки, крышки для консервирования и проволочные зажимы для пробок шампанского. Шампанское производят на заводе, на юге России где-то на Дону. “Конечно, - говорит Белов, - этот завод не оплачивает нашу продукцию деньгами, но зато каждый день, мы имеем свежее шампанское”.

«Мои старания в Боровичах, - добавляет Белов, - не заканчиваются получением денег. Это только увеличивает количество моих должников.

“Это - наше грустное подобие вашей американской мечты, - говорит он сухо, - ни одно из предприятий, которых мы снабжаем, не имеет возможности рассчитаться с нами деньгами. Я провожу весь день на телефоне, прося об этом, а взамен получаю предложение в качестве оплаты получить драгоценные камни, металлы и другие вещи. В эти дни в нашей стране, товары являются деньгами. Если изготовитель перчаток, подобно нам, нуждается в бумаге для упаковки этих перчаток, мы пытаемся оплатить бумагу, чем же еще? - перчатками”.

Белову приходится не только проводить время, для поиска возможности получить наличные деньги, но еще и пытаться избежать убийственных налогов.

“Если вы хотите, чтобы я рассказал о налоговых проблемах России, – говорит он, - снимайте ваше пальто и присаживайтесь, это длинная история”. В России сейчас существуют 23 федеральных, местных и других налогов на его бизнес, говорит Белов. Они включают отдельные налоги не только на дороги, содержание милиции и школ, но и пенсионные, детские, медицинские, социальные и так далее.

“Мы платим за всё и вся, - говорит Белов, - и только после всех этих выплат мы можем надеяться на прибыль”.
Но эта прибыль, - продолжает Белов, - также облагается налогом в 35 процентов. Также он напомнил о том, что его завод, должен еще оплачивать лицензирование имеющихся у него магазинов, в которых они продают свои товары.

Унылый перечень Белова не заканчивается жалобой на высокие ставки на лицензирование. Это, по крайней мере, законные отчисления. Он и другие мелкие предприниматели в Боровичах также стоят перед незаконным давлением со стороны рэкета. Это начинается с вымогательства. Вы хотите продать цветы или открыть магазин? Вы должны оплатить вашу безопасность. В настоящее время, две группировки в Боровичах борются за право контролировать сферу получения грязных денег. Это - черный бизнес. Недавно, девять членов группировки были убиты и один ранен во время перестрелки у кафе. В другой раз четверо были убиты в ходе разборок между группировками.

“Боровичи – это как маленькое Чикаго сегодня, - заключает Белов - но это пока не несет особой опасности нашим жизням. Когда мы идем в бары, где часто собираются люди мафии, мы улыбаемся и говорим: Чур, в нас не стрелять. Мы просто зашли сюда выпить”.

Рэкет, высокие налоги, ненадежные банки, слабая валюта и задержка выплаты заработной платы - эти проблемы стоят между вами и прибылью в России.

“Мы терпим все это, - заканчивает Белов, - и все же, когда люди просят у нас денег, мы вынуждены давать ответ – всегда один и тот же ответ: Завтра, завтра и завтра”.

Как долго русские будут мириться с такие условия жизни? Как долго они смогут существовать месяцами без зарплаты?
Однажды, за ужином, в доме Марии и Станислава Ивановых, Мария отвечая на этот вопрос, говорит: “Наши люди имеют очень большое терпение. Мир может рушиться, но мы будем пытаться выжить”. «Однако, - добавляет она, - трудные времена порождают отчаяние и цинизм».

“Положение настолько плохо в настоящее время, что никто не думает о завтрашнем дне, не говоря о далеком будущем” - говорит она.

Российское правительство, кажется, думает о будущем.

“Оно создает дополнительные хорошо оплачиваемые места в налоговой полиции” - сообщает мне Григорий Кашеваров за столом Ивановых.

На мой вопрос: “Этим они хотят защититься от людей?”, Кашеваров пожимает плечами и улыбается. “Попробуй догадаться сам” – говорит он.

Убирая посуду со стола, Мария Иванова обводит глазами ее удобную гостиную комнату. “Спасибо Богу за Брежнева, - вздыхает она, - все это мы купили в его времена. Теперь молодым семьям не купить всего этого”.

Вот главу про директоров можно было смело не постить.
Ещё много живых людей, которые помнят как оно на самом деле было...

Обслуживание с улыбкой

Я сижу в боровичском ресторане с бизнесменом Николаем Беловом, моим хорошим другом, начиная с моего первого посещения России. Нас обслуживает женщина с торжественным выражением лица. Все ее поведение указывает не то на зубную боль, не то на безумную депрессию.

Мрачная и односложная, она записывает наш заказ, затем уходит без какого-либо намека на улыбку.

Белов, который, находясь в США, изучал систему обслуживания в нескольких ресторанах Арби, покачивает головой. “Российское обслуживание должно улучшиться” - говорит он. “В ваших ресторанах, официант приближается с улыбкой и говорит - «чем могу служить?» Он следует правилу жизни, которое является очень хорошим правилом: Если вы улыбаетесь, другие ответят вам тем же”.К сожалению, добавляет Белов, в Российских ресторанах и в других сферах обслуживания зачастую происходит обратное.

“Старые привычки умирают медленно” – говорит он.

«В ресторанах, - добавляет Белов - преобладающее отношение к посетителям в советские времена могло было быть выражено словами: Вам не нравится меню – идите в другое место!»

“Они не нуждались в ваших деньгах тогда, - говорит он. “Было редкостью, когда официант возвращался после выполнения заказа и интересовался – Как вам это понравилось?”

Ветры перемен, добавляет Белов, диктуют необходимость изменения отношений.
Я верю в это, - заканчивает он, - и, как сказал девиз владелец фирмы IBM - «Думай!”

1995
Сентябрь и мешки картофеля

Где-то, сентябрь мягок, с теплыми ветрами и сохраняет еще в себе признаки лета. Но это место - не Россия, где, в это время, листва белых берез кружится в водовороте западных ветров, а самое теплое место около чашки щей из капусты.

Вы уложили шорты для вашей поездки сюда, в земли царей? Они никогда не будут извлечены из ваших чемоданов. Запаситесь лучше длинным нижним бельем. Наденьте что-нибудь типа водолазки, шерстяных штанов и свитера. В Боровичах лето заканчивается 1-ого сентября.

Всюду люди здесь знают, какой будет сентябрь. Уже, в многочисленных маленьких деревнях, окружающих, расстилающуюся сельскую местность вокруг Боровичей, видны аккуратные поленницы дров, заготовленных на зиму. Уже, в каждом доме, высушен, законсервирован или засолен богатый запас основных продуктов. Выполнение задачи по заготовкам продовольствия продолжится еще до самой зимы, пока не полетит снег.

В России сегодня, земля – это место где выращивается продовольствие для того, чтобы хватило до самой весны. Сельские жители используют участки рядом с их домами. Каждый фут огорода занят для выращивания продуктов. Нет никаких лужаек в России; никаких лишних кусочков земли, где бы можно было побегать босиком. Капуста имеет главное значение.

Если вы живете в городе, вам необходимо также покопаться в земле, оставив свое чистое жилье. Многие русские имеют дачи - места в пригороде, где они проводят выходные. В советские времена, вы могли бы отправиться на вашу дачу, собраться с друзьями, выпить водочки и побродить по лесу, собирая грибы. Сейчас перед вами стоит только одна задача на даче - вырастить продовольствие.

Повсюду в пригородах в холодном сентябре, вы видите их, убирающими урожай в полях. В одиночку или маленькими группами, на своих участках, они сгибаются над картофельным полем: старики, сутулые и высохшие, в мрачных коричневых фуфайках и черных резиновых сапогах; пожилые женщины, закутанные в платки. Холщевые мешки собранного картофеля, сложенные на огородах. Мешок весит около 70 фунтов. С наступлением темноты они заканчивают уборку и на тележках тащат свой груз по обочинам дорог в город. Или едут домой на велосипедах, поместив мешок, наполненный картофелем или луком, на багажнике. Кому повезет, нанимают автомобили, чтобы перевезти свои грузы. Кажется, что каждый второй такой автомобиль, загружен так, что его бампера вот-вот начнут скрести по дороге.

На обратном пути в Боровичи, они проезжают места, где по обочинам дорог розовые цветы иван-чая уже превратились в хлопья белого пуха. Каждое дуновение ветра разрывает эти хлопья, унося их с вершин стеблей.

Они идут по мягким заросшим тропинкам леса, устланным сосновыми иглами, где ветер заставляет дрожать листья осин, и тут продолжаются осенние заготовки продовольствия. В этих местах, на земле покрытой коврами мхов, они будут искать грибы и ягоды, которые все русские любят, и как часть вкусной пищи и как часть богатой традиции тихой охоты за лесными дарами.Бывшие недавно сборщиками урожая в полях, они потянутся на берега затерянных озер, где по утрам будут устанавливать снасти для ловли окуней. Или забрасывать спиннингами серебристые блесны у заросших заводей, где прячутся щуки. Возвращаясь на место стоянки, они будут сидеть, согреваясь осенним походным костром, подставив спины ветру, который врывается в огонь, раздувая яркие оранжевые угли, выбрасывая искры к мрачному небу.

Они будут готовить и есть уху. Они будут произносить речи и пить, закусывая колечками нарезанных огурцов.

Они будут говорить о том, что лето закончилось. Желать себе обильных урожаев, в которых они будут нуждаться с приходом зимы.

«Улыбка капитализма» — фразеологизм, обычно используемый в ироничном или критическом контексте для описания противоречий рыночной системы: внешнего благополучия, сервиса и возможностей, скрывающих социальное неравенство, эксплуатацию, погоню за прибылью и «неравное распределение благ»
. Это образ «оскала» за дружелюбным лицом.

Прям как "Дайте жалобную книгу" посмотрел

1997
Дорога в Боровичи

Я прохожу паспортный контроль и направляюсь к застекленным перегородкам, отделяющим пассажиров, прибывших в аэропорт С.-Петербурга от русских, встречающих их.

Пришло время с надеждой искать знакомые лица, опасаясь немного, но, не желая думать о возникновении непредвиденных недоразумений, которые могли бы спутать намеченные планы, увидеть встречающих с искрящимися глазами.

Никаких причин для беспокойства. “Мой русский” уже появился у выхода. Николай Ражев улыбается и машет мне рукой - это его всклокоченная козлиная бородка со следами седины, это его длинные, тонкие волосы, выбивающиеся из-под меховой шапки.

Я - дома, в хороших руках. Пришло время увидеть Россию зимой.

Несложное прохождение таможенного досмотра, поклон и улыбка. Мы с Ражевым обнимаемся и выходим в поздний воскресный вечер. Вместо пронизывающего холода, который я ожидал ощутить, я чувствую мокрый снег под моими ботинками. Российская зима ушла на каникулы.

Нас повезет сегодня другой мой верный друг Владимир Николаев. Его Лада-универсал подвергается серьезной перегрузке, нас четверо, четыре огромных чемодана и пара пакетов с безпошлинным ликером.

Выезжая с территории аэропорта, я замечаю слабый скрежещущий звук. Как будто что-то металлическое скребет по дороге. Русские ни как не реагируют, что может означать, что это не представляет проблемы. Я уже знаю, что мои русские друзья с легкостью решают все потенциальные сложности с их механизмами.

Ражев сидящий на переднем месте также спокоен. Не то, что в последний раз, когда мы направлялись к этому аэропорту. В тот раз мы умудрились проколоть две шины на последних 10 милях. Я собирался в обратную дорогу в Нью-Йорк. Ражев вез меня в аэропорт. Не доезжая до места назначения, миль 10 мы прокалываем колесо. Не проблема - мой русский ставит запаску. Когда второе колесо прокололось в 5:30 утра, под постоянным дождем, в трех милях от аэропорта на напряженной трассе с четырех-полосным движением, мы пересели в городской автобус, забросили мои мешки и прибыли в аэропорт за несколько секунд до назначенного времени.

Никаких таких головных болей в этой поездке не было. Четырехчасовой путь от С.-Петербурга до Боровичей проходит гладко. Двухсторонняя дорога забита напряженным движением. Сплошной поток автомобилей: древние Лады пропускают пролетающий Мерседес. Каждый год огромное количество автомобилей путешествует по Российским дорогам. Однако только очень небольшая часть русских имеет автомобили. Это огорчает не имеющих их, в том числе и мою знакомую Людмилу Тихонову, которая как-то спросила меня: “Как долго нам ждать, когда каждый русский сможет иметь автомобиль? Как будто у нас нет металла. Мы используем ножи и вилки, не так ли? Не из металла ли все эти предметы? Почему мы не можем все иметь автомобили?”

Двигаясь по дороге из С.-Петербурга, кажется, что каждый имеет машину. И все же во время движения я обращаю внимание на то, что грузовики численностью превосходят легковые. На задней части, на дверях забрызганных грязью фур, водители расчищают заляпанные номера, чтобы инспекция могла рассмотреть их. Многие из больших грузовиков везут бревна. Некоторые русские боятся, что их соотечественники разрушают национальную экологию, продавая лес в зарубежные страны. Они считают, что вырубка лесов приведет к изменению экологической обстановки и изменению погоды.

Проносясь мимо нас, грузовики с лесом обдают наш старенький фургончик волнами слякоти. Дворники машины Николаева не могут их смыть и только размазывают коричневое месиво на нашем стекле. Мы останавливаемся и с помощью снега стираем налетевшую грязь. “Разве вы не можете купить новые дворники в России?” – спрашиваю я. “Дворники-то хорошие, - говорит Ражев – а вот стекло уже очень старое”.

Чтобы как-то справиться с проблемой видимости на ветровом стекле, мы останавливаемся на обочине у магазина и покупаем две бутылки водки. Одну – для нашего стола и одну, чтобы залить в омыватель нашей машины. Мы выливаем часть водки непосредственно в бачок омывателя и немного на само ветровое стекло.

Видимость улучшилась, мы приближаемся к одному из пяти полицейских контрольно-пропускных пунктов, которые мы должны повстречать на нашем пути. Большой дорожный знак гласит – остановка обязательна. Все притормаживают. В этом месте движение продолжается короткими перемещениями. Приближаясь к контрольно-пропускному пункту, Владимир и Николай, которые сидят впереди, немедленно накидывают ремни безопасности, которые до этого они не использовали. Ремни безопасности - обязательны здесь, но часть русских считают их бесполезными.

Мы въезжаем в зону поста. Помахивая жезлом, полицейские провожают нас взглядами. Они носят серую униформу и имеют такое же серое выражение. За их спинами я вижу автоматы, висящие на широких ремнях. Неудивительно, что русские не пьют за рулем. Нет, они пьют, но они не пьют когда управляют автомобилем.

Через несколько миль после КПП мы сворачиваем на обочину, чтобы перекусить в придорожном кафе. Я беру яичницу с колбасой и пиво. Стены привлекательно покрыты узкими лакированными березовыми досками. В углу работает телевизор. Я не знаю, что за программа включена, но вижу мускулистых мужчин, сидящих в снегу около бани. Они широко улыбаются, на их телах лежит снег.

Большинство людей сидящих вокруг меня, немного наблюдают за экраном, но главным образом сосредоточиваются на еде. В основном это водители грузовиков. Они едят большие ломти мяса с картошкой, склоняются над тарелками с супом. Ложки движутся на расстоянии двух дюймов между тарелками и ртами. Официантка, лет 16 или около этого, в синем переднике, обслуживает нас быстро и четко, без слов и без эмоций.

Закончив прием пищи, мы выходим из кафе на улицу, где Ражев наслаждается дымом его послеобеденной сигареты. И вот мы уже опять на дороге, где я наблюдаю обильные столбы дыма, струящегося вертикально вверх из труб отдаленно стоящих домов. Он расползается по темному небу.

Мы двигаемся мимо бесконечной вереницы старых домов. Некоторые стоят заброшенными, некоторые отреставрированы. Выделяются дома покрытые свежей краской, с новыми печными трубами или пристройками. Но больше всего серых, обветренных. Некоторые сделаны из толстых, 12-ти дюймовых бревен, другие из деревянных щитов. Крыши главным образом покрыты рифленым металлом. Многие покрыты рубероидом, закрепленным полосками приколоченных металлических лент через промежутки около двух футов. Дымоходы сделаны из кирпича, многие из них разрушаются, лишившись уже частично кирпичей или завалившись полностью. Из некоторых струйки дыма дают знать, что внутри в теплом помещении есть люди.

Многие из этих домов не окрашены вообще, особенно бревенчатые. Другие окрашены в синий, зеленый, коричневый и желтый цвета. Краска на многих почти вся исчезла от времени. Много крыш гниет и оседает. На некоторых рубероидное покрытие частично разорвано ветрами.

Многие из этих 75-летних домов стоят покосившись. Холода зим и жаркое летнее солнце делают свою работу. Они напоминают своим видом русских стариков, их ослабевающие крыши, их покосившиеся окна выглядят подобно искаженному позвоночнику. Часть стен, кажется, погружается в землю. Другие выпирают далеко в сторону.

Стоящие у дороги люди, ожидают автобус, который, они надеются, скоро появится. Человек с лицом покрытым щетиной и с рюкзаком медленно прогуливается взад-вперед. Снег ложится на сады. Груды березовых поленьев громоздятся около домов.

Мы въезжаем в поселок под названием Крестцы, тут я могу сфотографировать недавно восстановленную красивую церковь. Она стоит на холме, чуть в стороне от дороги. Серые деревянные дома окружают свежую обновленную церковь. На переднем плане, русские заборы из жердей выглядывают из-под снега.Где-то к 8 вечера, оставив позади около 150 миль, мы сворачиваем с трассы на дорогу, ведущую к Боровичам. С каждой минутой мир резко меняется к лучшему.

Позади напряженная суета трассы с ее, летящей из под всех колес, грязью. Неисчислимые ели охватывают нас. Заснеженная дорога течет сквозь вечнозеленый туннель.

После четырех или пяти миль, мы останавливаемся и выходим из машины. Ночной воздух становится более холодным. Морозная тишина поглощает нас, не слышно ни автомобильных моторов, ни шума ветра, ни отдаленного лая собаки. Снежинки, кружась, падают на наши лица.

“Знаешь, - говорит Ражев, - когда мы возвращаемся из дальнего пути и сворачиваем на эту дорогу, мы говорим – наконец-то мы дома”.

Я – тоже дома, если вы называете домом место, находящееся близко к вашему сердцу, всегда тянущее вас возвратиться, никогда не дающее вашим мыслям улететь далеко от лиц, которые вы рады видеть.

Уха

Утомленные городской жизнью и горящие желанием насладиться ухой, мы решили отправиться к лесному озеру, чтобы исполнить это желание.

Для этого нам не пришлось ехать куда-то далеко. В России города обычно не имеют такой расплывчатой границы как у нас. Граница начинается от последнего дома на улице. За этим домом начинает простираться лес. И в этом лесу, недалеко, спящее озеро.

Мы отправились к нему противостоять дикой природе, чтобы забыть на время о своей работе, за которую редко платят, и о сомнениях и суматохе повседневной жизни.

Мы прихватили удочки для подледного лова, но на случай, если плотва не будет рада нас видеть, сделали перед выездом из города остановку у рыбного магазина. Наш багаж пополнился прозрачным полиэтиленовым пакетом, в котором находились 4 рыбины дюймов по 6 размером. И вот мы уже проезжаем мимо комплекса серых зданий самого большого предприятия города, сверкающего огнями и производящего кирпичи.

Наконец мы на окраине - последние бревенчатые дома с окрашенными синими ставнями и дымом, вьющимся из труб. Какой-то человек тянет по заснеженному тротуару сани, на которых сидит его дочь.

В лесу, влажный снег пятнами лежит на вершинах елей. Мы нашли хорошее место под лапами их ветвей и начали готовиться к приготовлению ухи. Чтобы приготовить уху требуется огонь, так что мы принялись разжигать костер. С помощью топора мы срубили сухую сосну на дрова, которые необходимы для хорошего костра.

Мои друзья скатали из влажного снега четыре гигантских шара, такого размера, как для создания снеговика. Они сделали из них основу для скамеек, поместив парами по два шара на расстоянии примерно шесть футов между ними, а затем, расположив на них длинные ветви елей, которые они срубили топором.

Озеро дремало ярдах в 50 от костра, огромное, белое и покрытое льдом, окруженное елями и березами. Три человека, сидящих на корточках, темнели пятнышками где-то на его середине. Они сидели, уставившись на лунки во льду перед ними.

Огонь в костре разгорался. Потрескивание смолистой древесины, смешивалось со звуком ножей, счищающих чешую рыб.

Уха делается просто. Сначала вскипятите воду для бульона в котелке на огне. После добавьте имеющуюся у вас рыбу, затем за ней последуют картофель, лук, морковь, чеснок, лавровый лист, несколько горошин перца и немножко водки.

Все это кипятится до тех пор, пока мясо на рыбе не начнет отделяться от костей, затем удаляют рыбу из бульона и ее можно есть прямо руками, в то время как бульон продолжает медленно кипеть.В основном для ухи используется окунь. Но так же хорошо идет плотва. Иногда - щука. Я помню, как-то один раз на рыбалке мы поймали несколько щук. Сидя у походного костра, на котором готовилась уха, я узнал, что это у меня, как у гостя из США, есть привилегия съесть голову первой щуки после того, как ее выхватили из кипящего бульона. Когда ее вытащили из котелка, она уставилась на меня своими белыми выпученными глазами. Его треугольная морда все еще выглядела угрожающе. Она так и осталась до конца водяным волком, глядя на своих палачей и, как будто говоря, я еще посчитаюсь с вами в следующей жизни.

К счастью, никакая щука не предвиделась на этот раз. После того как огонь стал достаточно силен, для того чтобы вскипятить воду в котелке, мы оставили нашего главного повара заниматься овощами и направились к озеру. Старые лунки, просверленные прежде другими рыболовами, ожидали нас.

Некоторое время мы макали насаженных на крючки мотылей в чернильно-черную воду. Но видимо вся рыба находящаяся поблизости игнорировала их.

Я оглядывался назад на берег, где теплом светился костер. Огонь облизывал котелок. Струйки дыма просачивались через заснеженные ветви и смешивались с пасмурным небом.

Я почувствовал необходимость в комфорте, а не в этой ледяной пустыне. Мне хотелось укрыться в лапах елей. Вверх и вниз. Вниз и вверх. Подрагивающие удочки гипнотизировали моих друзей, заставляя, не отрываясь следить за лункой во льду, впадая в дрему вместе со спящей рыбой.

Я потащился назад к берегу, где в котелке, собравшись уже в единое целое, наши продукты становились ухой.
Вскоре и мои товарищи один за другим стали возвращаться с озера с пустыми руками. “Маленьких я выбросил, - ухмыляясь сообщил один из них, - а самых больших я сложил в спичечный коробок”.

И так что мы имеем - мы не поймали ни единой рыбины, но отлично отужинали из котелка висящего над костром. Не забудьте купить в магазине рыбу для ухи перед отправкой на рыбалку. Вот что я познал на этот раз в России.

Дважды на одни грабли

Добро пожаловать на Дикий Запад российской журналистики. В Боровичах две конкурирующие газеты с шестизарядными револьверами в руках поднимают шумиху: одна пишет статьи о коррупции в городе, другая изо всех сил старается их игнорировать.

Главными действующими лицами являются издаваемая в Боровичах «Красная искра», основанная в 1919 году, и новичок - «Мстинские новости», которые начали выходить в прошлом году. Последняя названа в честь реки Мста, протекающей через Боровичи.

«Красная искра», которая до перестройки была рупором местной коммунистической партии, сейчас финансируется городскими властями Боровичей, которые выплачивают зарплату сотрудникам еженедельника, покрывают производственные расходы и бесплатно распространяют газету почти в 30 000 домов и квартир в Боровичах. Редактор Красной Искры Татьяна Кульпинова не скрывает главного принципа издания: То, что городские власти хотят видеть в газете, они получают в ней.

Чего правительственные чиновники не хотят, чтобы публиковалось, так это критики в их адрес со стороны “новых русских” - все более влиятельных местных бизнесменов, которые настаивают на том, что городское правительство изобилует взятками, выгодными отдельным лицам сделками и другими проявлениями кумовства.

С 1996 года, когда бывший мэр Боровичей, а в прошлом лидер Коммунистической партии Владимир Огоньков победил богатого бизнесмена Александра Костюхина в борьбе за пост мэра из-за претензий бизнеса, стороны обменивались обвинениями. Если быть более точным, бизнесмены выдвинули обвинения, в то время как городское правительство, включая его газету, проигнорировало их.

“Месяц за месяцем мы отправляли письма с изложением нашей точки зрения. И месяц за месяцем Красная Искра отказывалась их публиковать”, - говорит 38-летний Исмаил Мехти-Заде, предприниматель, которого боровичане прозвали “сахарным королем” с тех пор, как в 1992 году он покончил с дефицитом сахара в городе, привезя в город 200 тонн сахара, закупленного в Санкт-Петербурге и на Северном Кавказе.

“В конце концов, мы поняли, что нам нужна собственная газета, чтобы донести до людей нашу идею”.

Так родилась газета Мстинские новости, которая выходит еженедельно и продается в киосках по цене, эквивалентной 10 центам в Америке. С удвоенной силой взявшись за роль «назойливой мухи», газета недавно написала о таких проблемах, как эти:

Проблема с киосками
Когда в начале 1997 года городская администрация издала указ, обязывающий всех владельцев киосков в Боровичах заменить свои “ветхие” конструкции на новые, владельцы бизнеса почувствовали себя не в своей тарелке.

Одна из причин их недовольства - цена в 100 миллионов рублей (16 500 долларов) за каждый киоск. Еще одно яблоко раздора: новые киоски придется закупать у производителя в Санкт-Петербурге.

“Мы провели расчеты”, - говорит Мехти-Заде, который утверждает, что все претензии его газеты подтверждены документами. “При цене в 100 миллионов рублей местным владельцам киосков пришлось бы работать почти три года, чтобы вернуть эти деньги. Что они должны делать в течение этого периода – голодать?В статье, сочетающей в себе редакторский комментарий с репортажем, Мехти-Заде написал, что новые киоски можно было бы изготовить в Боровичах за 40 миллионов рублей, что в два раза дешевле, чем в Санкт-Петербурге.

“Почему городские власти настаивают на том, чтобы мы закупали товары в Санкт-Петербурге, вместо того чтобы нанимать местных рабочих для изготовления этих киосков?” спросил он в тексте статьи Мстинских новостей. “Возможно, у них там «свои люди»”.

Вопрос о мебели
В статье, опубликованной в марте 1997 года, газета задала такой вопрос: как получилось, что мэр не может найти 200 миллионов рублей, необходимых ему для выплаты заработной платы местным учителям за месяц, когда он только что потратил 400 миллионов рублей на замену мебели в своих кабинетах?

Это только верхушка айсберга. Несколько назревающих споров между двумя газетами – и стоящими за ними силами – сейчас рассматриваются в судах.

Чиновники администрации подали в суд на Костюхина и его сторонников за утверждение, что двум предприятиям в Боровичах, одно из которых принадлежит жене мэра Огонькова, было разрешено – по сговору с городскими властями – приобрести несколько объектов недвижимости, принадлежащих городу, всего за 5 миллионов рублей, в то время как рыночная стоимость объектов была установлена в 400 миллионов рублей.

Мехти-Заде утверждает, что, прочитав эти обвинения, госпожа Огонькова позвонила ему домой, позвонила его дочери и сказала девочке, что ее отца убьют, если он продолжит писать статьи с критикой администрации.

На телефоне Мехти-заде записывается номер каждого входящего звонка. Увидев, что звонок с угрозами был от Огонькова, Мехти-заде позвонил на телестанцию в областной центр Новгород, расположенный в 90 милях от него. Телеканал направил съемочную группу в Боровичи, где был снят фрагмент, посвященный этой полемике, в том числе ролик, показывающий номер Огонькова на телефонном мониторе Мехти-заде, и интервью с мэром, в котором он отрицал, что ему что-либо известно.

По словам мэра, он, возможно, видел, как его жена разговаривала по телефону в тот вечер, но предположил, что она звонила родственникам.

Костюхин, в свою очередь, подал в суд на городские власти из-за статьи в «Красной Искре» опубликованной в октябре 1996 года, написанной членами городской налоговой инспекции. В статье сообщалось, что Костюхин заплатил только 10 миллионов рублей подоходного налога за 1995 год, что составляет лишь малую часть того, что он должен был заплатить.

“Они играли с цифрами”, - говорит Мехти-Заде. “В том году Костюхин заплатил налогов более чем на 40 миллионов рублей. У нас есть квитанции”.

Иск Костюхина к городу на сумму более 1 миллиарда рублей. Дело будет передано в суд в мае этого года.

“Все это сводится к борьбе за власть между старым и новым поколениями”, - говорит Мехти-Заде. “Это столкновение между прогрессивными бизнесменами, у которых есть свой образ мышления, и людьми, которые находятся у власти более 70 лет.

“Мы требуем большей подотчетности. Мы хотим получить ежемесячный отчет о том, как администрация расходует налоговые отчисления. Сейчас администрация подотчетна только самой себе”.

Редактор Красной Искры Кульпинова слышит критику, но остается глуха к ней.

С тех пор как городские власти начали распространять экземпляры Красной Искры бесплатно по всем адресам в Боровичах (решение, которое Мстинские Новости называет политически мотивированным действием и пустой тратой денег налогоплательщиков), тираж вырос с 6 000 до 30 000 экземпляров.

Одновременно с этим тираж Мстинских Новостей упал с 8000 до 1000 экземпляров.

Протесты Мехти-заде напоминают ей “скандальную бабу из толпы”, - говорит Кульпинова, самопровозглашенная трудоголичка, которая приходит в офис в середине утра и уходит в 9 часов вечера. “Маленькая собачка лает, а караван продолжает двигаться” – добавляет она.«Оспаривать обвинения Мстинских Новостей значит признать возможное их наличие. - говорит Кульпинова - Я оставляю их без ответа». «Партия власти всегда находится под ударом. Люди всегда чем-нибудь недовольны и всегда завидуют. Это человеческая природа».

«Костюхин и его газета хотят разделить нас, - говорит Кульпинова – Им хочется, чтобы жители Боровичей вели бы себя как пауки в банке».

«Многие в России сегодня думают, что если у них есть деньги, то они и должны быть у власти». – говорит она.

«Но для того чтобы управлять нужна и голова на плечах. Я боюсь, что в будущем в России будут править не умные люди, а богатые».

Не смотря ни на что Кульпинова сохраняет невозмутимость. Она предпочитает спокойную ровную газетную политику.
«Мы не занимаемся сочинением наших статей, - говорит она – мы предоставляем читателям информацию, которую они могут использовать в жизни: расписания движения автобусов и поездов, время проведения служб в церквях, местные и региональные новости. Это наша задача - не будоражить души людей».

Но это не может означать, что некоторые вещи не могут возбудить ее гнев. Получив недавно письмо в редакцию, Кульпинова написала одну из трех редакционных статей, которые она написала с тех пор, как стала редактором Красной Искры в мае прошлого года.

В Боровичи пришло письмо от бывшего лидера коммунистической партии.

“Он написал, - говорит Кульпинова, - что Россия станет свободной страной только в том случае, если Коммунистическая партия соберется с силами и совершит еще одну социалистическую революцию”.

Кульпинова ответила на это так: “В коммунистическую эпоху мы придерживались интересов толпы, делая то, что толпа никогда бы не приняла за индивидуальность.

“Мы жили в иллюзии, что в нашей стране нет богатых и бедных. Правда в том, что мы все были бедны, все до единого, и мы должны признать этот факт. Правда в том, что наша идея социального обеспечения обернулась подавлением со стороны государства.

“Человечество очень хорошо умеет повторять старые ошибки”, - написала Кульпинова. “Обращение к нашему прошлому означало бы именно это.

“Мы не должны рассказывать людям сказки о кровавой революции. - заключила она - Мы не должны наступать на одни и те же грабли дважды».

Вскоре после выхода ее редакционной статьи Кульпинова получила второе письмо от бывшего лидера партии. “Он написал, - говорит она, улыбаясь, - что мне должно быть стыдно писать такие вещи о коммунистической системе, которая дала мне квартиру, образование и другие вещи».

“Он сравнил меня с кошкой, которую хозяева балуют, дают хорошую еду и кров, а потом она, в знак благодарности, щедро мочится на ковер”.

Аналогия о кошках приведенная в письме никогда не публиковалась в Красной Искре.

“Почему я должна это печатать? – спрашивает Кульпинова - Неужели мы позволим этому продолжаться вечно? В этом и был смысл моей редакционной статьи: Мы должны попрощаться с прошлым и выучить несколько новых песен в наше время”.

Не ищите легкой религии

Если русские ищут легкую религию, они не получат ее от отца Ефрема. “Русской православной церкви не нужно все упрощать”, - говорит священник. “Наши уставы были установлены более 1000 лет назад. С тех пор мало что произошло, и я не ожидаю, что перестройка приведет к радикальным переменам”.

Январским воскресным утром я провожу около часа в пути на машине выдвигаясь из Боровичей, чтобы навестить Ефрема в Иверском Богородитском монастыре, который он возглавляет, расположенном недалеко от города Валдай. Первоначально обнесенный стенами комплекс построен в середине 1700-х годов, занимает площадь почти в 40 акров на острове в озере Валдай.

В годы своей наибольшей активности монастырь, в котором проживало до 300 монахов, просуществовал почти два столетия, процветая и ослабевая в зависимости от прихотей правящих царей и архиепископов. В 1927 году здание было передано государству, затем использовалось как военный госпиталь и детский санаторий, а в 1991 году вновь вернулось в собственность церкви.

С мая прошлого года Ефрем, работая в Боровичах, временно координирует совместные усилия по восстановлению давно заброшенных зданий монастыря. Хотя Ефрем по-прежнему служит священником в церкви Святых мучеников в Боровичах, в воскресенье, когда мы встретимся с ним, он будет совершать богослужения в Валдайском монастыре.

Под темным небом служба в 9 утра начинается с перезвона колоколов во дворе монастыря. Поскольку главный собор монастыря восстанавливается, служба проходит в помещении, которое когда-то было столовой для монахов.

Запах свежей краски встречает верующих, входящих в похожий на грот, мягко освещенный зал для богослужений. Это большое открытое пространство со сводчатыми лепными потолками, в котором нет скамей или стульев. На стенде в передней части зала для богослужений стоят гроздья мерцающих свечей. Прихожане купили их, зажгли и оставили тихо потрескивать, приложив к ним записки с просьбой к священнику упомянуть в своих молитвах их близких. В углу аккуратно сложены доски и несколько оконных стекол.

Стены украшены иконами, изображающими Христа и других святых русской православной церкви. Некоторые прихожане стоят перед ними и крестятся. Другие преклоняют колени перед большим распятием, третьи - перед выдающейся иконой Богородицы с младенцем Иисусом.

Священник, медленно проходя перед затемненным иконостасом - увешанной иконами перегородкой, отделяющей основную часть церкви от алтаря, размахивает курящимся кадилом для очищения.

На службе, которая включает в себя причастие и продлится более двух часов, присутствуют около 50 человек. Ефрем предстает в сверкающей короне и белой накидке. Ему помогают второй священник и несколько монахов в черных одеждах, из 11 живущих в настоящее время в монастыре.

Монотонный голос Ефрема чередуется с голосами его монахов, создавая завораживающие призыв и отклик.

В то время как некоторые прихожане остаются на всю службу, другие приходят и уходят, одни остаются на час, другие на 20 минут. Женщин посещает больше, чем мужчин, большинство из них пожилые или в возрасте ближе к среднему. Они не всегда стоят во время службы, иногда преклоняют колени на деревянном полу.

После службы Ефрем идёт по двору в свои скудно обставленные апартаменты. Проходя мимо самой большой из трех церквей монастыря, Успенского собора, он приглашает посетителей посмотреть на восстановительные работы внутри.Мы проходим через дубовые двери церкви в пронизывающий холод. В церкви XVIII века царит глубокая заморозка. Содрогаясь от рассказа одного из монахов об истории церкви, мы смотрим вверх, на высоту более 150 футов, на ее луковичный купол. Прошлым летом в течение трех недель 13 художников из Москвы работали над ним, восстанавливая иконы, которые за 70 лет забвения были близки к уничтожению.

В других частях церкви массивные оштукатуренные колонны возвышаются на 50 футов от пола до потолка. Строительные леса закрывают одну из колонн, на которой художники-реставраторы воссоздали религиозные сцены, написанные столетия назад.

Сцены на других колоннах свидетельствуют о том, что они были заброшены. Лица святых людей, одетых в синие одежды, поблекли или облупились.

Основательно продрогшие, мы возвращаемся в покои Ефрема. Там мы присоединимся к нему за обедом. Сидя на деревянных скамьях вокруг длинного стола, покрытого белой скатертью, мы наслаждаемся черным хлебом, овощным супом, рыбой с луком, солеными огурцами и апельсинами.

Пока мы едим, отец Ефрем рассказывает о распорядке дня монахов. Он начинается с церковной службы в 6 часов, которая заканчивается в 9 утра, после чего следует завтрак. Затем монахи работают до 3 часов дня: моют полы, проводят ремонт, колют дрова. После обеда они отдыхают до 4 часов, а затем возобновляют работы по хозяйству до 6 часов вечера. В это время начинается вечернее богослужение, которое длится до 9 часов. После вечерней службы день заканчивается и в 11 часов они ложатся спать.

Через огромные окна комнаты, каждое из которых украшено вышитыми белыми занавесками, мы смотрим во внутренний двор и на возвышающуюся над ним церковь Успения Пресвятой Богородицы.

Ефрем рассказывает о надежде и отчаянии.

По его словам, русская церковь, которую десятилетиями преследовали, сейчас растет. “Весь мир помогает нам в восстановлении, - говорит мне Ефрем - монастырь является тому примером».

С мая реставрационные работы здесь были поддержаны подарком в размере 5000 долларов от сотрудников одной из компаний в Санкт-Петербурге.

Местные предприятия оказали финансовую помощь. Строительные компании предоставили оборудование и квалифицированную рабочую силу.

Школьники из близлежащего Новгорода часто приезжают на неделю поработать волонтерами. Местная ферма предоставила монахам и Ефрему достаточное количество капусты и картофеля на зиму.

Даже руководство Валдая оказало помощь, предоставив бесплатный проезд для жителей Валдая в монастырь и обратно на богослужения.

Только что, посетив двухчасовую службу, я спросил Ефрема, достаточно ли посвящены современные россияне, чтобы стоять или преклонять колени во время такой продолжительной службы.

«То, что вы видели, было не самым продолжительным, - говорит он - Некоторые службы длятся три, четыре или пять часов».

“В 17 веке, - продолжает Ефрем, - цари и члены их семей посещали зимние службы с 6 утра до 14 часов дня. В церкви не было отопления. Пол был металлический».

“Наша церковь не планирует меняться сейчас, - говорит он - Служба - это ваша возможность преодолеть слабость. Вам следует поститься перед приходом”.

«Число православных верующих растет с каждым днем» - говорит Ефрем.

“Как священник, - говорит он, - я был бы рад, если бы все посещали церковь, но, учитывая реалии нашей истории, я доволен количеством тех, кто посещает ее сейчас.

“Вы должны помнить, что в течение 70 лет наша молодежь росла в атеистическом мире. Церкви в нашей стране были закрыты.

“После такого рода притеснений в течение длительного времени то, что мы видим сейчас, представляет собой большой прогресс. Теперь люди, работающие на государственных должностях, могут свободно посещать богослужения. В советские времена вы могли потерять работу в администрации, если бы вас увидели в церкви”.

Ефрем говорит, что надеется, что когда-нибудь российское правительство разрешит религиозное образование в школах. Он отмечает то, что он называет несколькими небольшими изменениями в этом направлении: православным священникам больше не запрещено посещать школы, как это было в бывшем Советском Союзе; в Новгороде началась программа религиозного образования в воскресной школе; планируется, что в течение двух лет в Новгороде откроется духовная семинария.

Несмотря на то, что церковь получила ободряющую поддержку со стороны многих кругов, она также сталкивается с новыми угрозами.

“Некоторые иностранные миссионеры распространяют пропаганду на улицах, понося Православную Церковь”, - говорит он. “Другие размещают в газетах объявления, в которых говорится: "Приходите в нашу миссию. У нас есть все для вас. У нас есть места. Наши службы короткие. Зачем ходить в православную церковь, где службы долгие и вы устанете?”

Ефрем спрашивает, - если бы он приехал в Америку и распространял информацию о том, что католическая церковь устарела, а его церковь лучше, что бы подумали католики?

“Если люди верят в Бога, - говорит Ефрем, - они не должны создавать конфликт между конфессиями.

“Эти миссионеры нацелены на членов нашей церкви, а не на тех, кто не посещает ни одну церковь”, - продолжает Ефрем. “В советское время 90 процентов россиян не были последователями религии. Почему миссионеры не обращаются к ним?”

Ефрем поддерживает предложение о том, что зарубежная церковь должна просуществовать 15 лет, прежде чем ей будет разрешено открывать миссии в России.

“Проявите к нам добрую волю, четко изложите свои взгляды. Тогда вы будете зарегистрированы”.

Как это происходит в наши дни почти во всех сферах российской жизни, в религии можно найти применение всему, что угодно, говорит Ефрем.

Появился даже сатанизм. Недавно члены сатанинской миссии сожгли православную церковь по дороге в Москву.

“Они оставили таблички, на которых хвастались, кто они такие”, - говорит Ефрем. “Они вышли из тени. Сегодня в России никого не наказывают за нарушение закона”.

Несмотря на неопределенность и смутные времена, его церковь, по словам священника, будет набирать силу по мере взросления “новой России”.

“Несмотря на 70 лет атеизма, которому подвергся наш народ, русская церковь выстояла”, - говорит он. "Сейчас мы восстанавливаемся, перестраиваем, восстанавливаем заново.

“Все понимают, - говорит Ефрем, - что мы должны перестраиваться сейчас. Если мы позволим нашим сокровищам погибнуть, у нас ничего не останется”.

Хозяйство Нины

У Ивана и Нины Горбачевых есть корова Зорька, а корове нужны люди. Таким образом, Горбачевы остаются в своей почти изолированной от мира деревне на всю зиму.

Деревня Чучемля, состоящая из 15 небольших деревянных домиков, расположена на берегу озера в 40 милях от Боровичей.

Зимой до нее невозможно добраться на машине, так как она расположена в трех милях от ближайшей дороги. В ноябре, когда озеро замерзает и Иван Горбачев начинает подледную рыбалку, жители 12 из 15 домов в Чучемле начинают собирать чемоданы и уезжать к родственникам в Боровичи или другие города до весны.

Их массовый отъезд свидетельствует о закате русского образа жизни, который, как и все старомодное, уходит в прошлое. Российские деревни вымирают на протяжении десятилетий, столкнувшись с экономическими реалиями, вынуждающими молодежь искать работу там, где ее можно найти - в городах.

В Любони, еще одной деревне под Боровичами, где у родителей моего друга Сергея Тиханова есть дом, только девять человек постоянных жителей будут жить этой зимой, из 35 стоящих в деревне домов,– все они пожилые пенсионеры. Их было бы 10, но однажды прошлой зимой пьяный местный житель заснул возле своего дома и замерз насмерть.

Двадцать пять лет назад в Любони были библиотека, магазин и общественный клуб. Сейчас тишина в деревне говорит сама за себя.

Лишь недавно, по иронии судьбы, в связи с переходом России к свободной рыночной экономике, началась обратная миграция. Многие молодые люди, которые когда-то работали в городах, но потеряли работу, теперь возвращаются в деревни, чтобы жить со своими родителями. Они не могут позволить себе жить самостоятельно.

Никто из них не вернулся в Чучемлю Ивана Горбачева. И несмотря на то, что прошлой зимой им пришлось уехать из деревни, когда алкоголики срезали электрические провода на главной дороге, ведущей в деревню, чтобы обменять их на водку, Иван и Нина останутся в Чучемле и этой зимой.

Сегодня пасмурная суббота в начале января. Мы решаем навестить Ивана и Нину в Чучемле. Примерно в тридцати милях от города мы добираемся до деревни Осташово. Здесь мы сворачиваем на малолюдную дорогу, покрытую плотно утрамбованным снегом. Сельская местность мирная, тихая и белоснежная. Снег покрывает скошенные поля и придорожные ели. Озера проплывают мимо как бескрайние белые просторы. Маленькие черные точки на них оказываются рыбаками, сидящими на корточках на льду. В окнах гостиной мерцают огни рождественской елки. Как всегда, здесь полно пешеходов, которые тащат сумки с хлебом и сахаром, пробираясь бог знает сколько по снегу.

Наконец мы добираемся до грунтовой дороги, ведущей в Чучемлю. Припарковавшись на твердой дороге, мы надеваем лыжи. Поскольку Горбачевым за семьдесят, у них нет телефона, мы не смогли предупредить их о нашем визите. Но мы знаем, что они будут там. Зорька не дает им разгуливаться.

Скользя на лыжах по изрытой колеями дороге к Чучемле, мы проезжаем через небольшие рощицы белых берез и елей. Если не считать шуршания наших лыж и ветра в ветвях, здесь царит зимняя тишина.

Поднявшись на холм, мы увидим озеро неправильной формы, которое тянется на протяжении мили или более вдоль береговой линии, заросшей густыми вечнозелеными растениями. На одном конце озера нас ждет группа бревенчатых домов.

Ранним вечером температура колеблется около нуля, что необычно для этого времени года. Когда мы въезжаем в деревню, то видим двух мужчин за работой: один рубит топором березы, другой расстилает на снегу сено для своего скота.

Горбачевы стоят у своего однокомнатного коттеджа, крытого голубой черепицей, - он в уютных шерстяных сапогах до колен "валенки", она с горящими глазами, в поношенном пальто и приветливой улыбкой.

Они признаются, что не могут понять, почему мы захотели приехать сюда.

Деревенская жизнь, в конце концов, предсказуема, утомительна и тяжела. Только картины, которые Иван постоянно создает, прерывают цепь непрерывной рутины.

Этот распорядок требует постоянной преданности Зорьке, коричнево-белой йоркширке, которая живет в небольшом деревянном сарае рядом с домом и дважды в день отдает по 10 литров молока.

Нина Горбачева рассказывает о распорядке дня, который обязывает женщину и корову заботиться друг о друге.

Каждое утро перед рассветом Нина разводит угли в кирпичном русской печке, который обогревает дом. Затем она проходит около 100 футов к озеру, где набирает воду из проруби во льду.

После завтрака она готовит корм, который будет давать Зорьке три раза в день: смесь из свеклы, зерновых гранул и сена.

Когда Зорька поест, Нина доит ее, убирает за ней навоз в стойле. Затем она возвращается в дом, где разливает молоко по стеклянным банкам. В течение дня она готовит еду и поддерживает огонь в печи. Также она взбивает масло и делает творог. В “свободное время” она прядет шерсть деревенских овец в пряжу. Затем вяжет носки и рукавички для внуков. Раз в неделю Горбачевы разводят огонь, чтобы разогреть свою баню - небольшое бревенчатое строение на берегу озера. Когда камни в бане достаточно нагреются, Горбачевы поливают их водой, чтобы создать паровую баню. После распаривания они принимают ванну, предварительно намылившись, а затем смывают недельную грязь, выливая на голову ведра горячей воды.

Горбачевы хотят, чтобы мы сели за стол и поели. Нам подают капустный суп, хлеб с мясом, вареный картофель, горячее молоко и песочный пирог с ягодами. Гирлянды на маленькой рождественской елке у окна придают дополнительную теплоту и без того теплой и уютной комнате. Нина говорит, что скоро наступит весна.

По графику, в апреле у Зорьки должен родиться теленок. К тому времени огород, где сейчас стоит занесенное снегом чучело–автопортрет Ивана, нужно будет обработать под лук и капусту.Я уже видел, какие сорта капусты могут вырасти на этом огороде. Две осени назад, во время моего первого визита в Чучемлю, я увидел длинные ряды зеленых кочанов в глубокой почве сада. Листья были размером с баскетбольный мяч, без единого зеленого червяка.

Позже тем сентябрьским днем я заглянул в неотапливаемую кладовку, примыкавшую к дому Горбачевых. Все углы были завалены сушеным луком и мешками с картошкой. Со стропил свисали пучки сушеных трав. В комнате пахло землей и щедростью.

Нина говорит, что скоро наступит весна. Ее глаза сияют. Когда это время настанет, родственная душа Зорьки появится в Чучемле.

Глубокая тишина хороша для рисования

Города хороши, если вы любите развлекаться. Но для Ивана Горбачева важно одиночество. Чтобы обрести его, он отказывается от квартиры в Боровичах и проводит зимы в крошечной Чучемле.

Здесь он читает при свете голой висячей лампочки, топит свою большую русскую печь сухими березовыми поленьями и выкапывает картошку, которую хранит на улице в яме, засыпанной песком и толстой соломой.

Здесь он тоже рисует, каждую минуту проживая зиму, которая не может его прогнать.

Я сижу с ним ближе к вечеру – он на своей простой кровати, я на табурете рядом с ним. Небо затянуто темно-серыми тучами. Окна дома затянуты инеем. “Мне не нравится городская жизнь”, - говорит 73-летний художник, чьи картины принесли ему признание как одному из самых талантливых художников региона.

“Я люблю природу, лес, чистый воздух”.Он любит Чучемлю, потому что тут размеренная жизнь. На его полотнах, написанных маслом, изображена эта деревня, где работа утомительна, но никто не торопится.

На картинах Горбачева изображен покой на летнем лугу. На них изображен обильный урожай в плетеных корзинах, наполненных грибами. Они рассказывают о повседневном труде (женщины тащат сани, груженные дровами) и о надежде (Мартовское солнце растапливает снег на скошенном сене). Деревянные помосты отходят от берега в озера. Из вазы сыплются цветы. Лыжники скользят по белой замерзшей реке. Низкие лучи солнца, пробивающиеся перед самыми сумерками, придают стволам корабельных сосен по-летнему мягкое, похожее на тлеющие угли сияние.

“Я стараюсь показать доброту людей, природы, родины” - говорит он.

“Гармония - это тема, которую я часто использую".

На протяжении десятилетий картины Горбачева висели в музеях Боровичей и их окрестностей. Широкую известность ему принесли несколько национальных выставок в Москве, на которых его работы демонстрировались вместе с работами других известных российских художников.

Он повторяет, что его вдохновение здесь, в мире, который позволяет ему рисовать, не отвлекаясь, с полудня до полуночи каждый день.

“Сейчас я чувствую большую ответственность за свои картины, чем когда-либо” - говорит художник.

“Раньше я останавливался и начинал снова. Однажды я остановился на целый год. Теперь я должен наверстать упущенное.”

Чего Горбачев не пишет в эти дни, так это ужасных воспоминаний: о том, как маленького мальчика и его семью отправили в Сибирь в 1930-х годах; о том, как его отца отправили в “лагерь”, как только семья прибыла туда; о том, как его отец так и не вернулся из этого лагеря.

По словам Горбачева, мало что сохранилось, чтобы запечатлеть те годы, за исключением одного наброска в потрепанном блокноте, который он сделал через несколько десятилетий после отъезда из Сибири.

На рисунке изображена группа женщин, столпившихся вокруг маленького мальчика в открытом дворе. Они обтирают его губкой, выливая ведра воды ему на голову.

“По дороге в Сибирь, - рассказывает он, - поезд остановился на станции. Я пошел в туалет, и упал в него”.

“Я умирал”, - говорит он. “В последнюю минуту меня вытащили”.

Под рисунком написано название. Он называется “Мытье человека, который упал в сортир”.

Горбачев не испытывает горечи ни по поводу Сибири, ни по поводу осколочного ранения, полученного им во время Великой Отечественной войны, из-за которого его правая рука стала бездейственной.

Дело не в том, что он не помнит ту войну. Как вы можете забыть, как были так голодны, что воровали кашу и распихивали ее по карманам? Или как прошли 15 миль по замерзшему Ладожскому озеру во время блокады Ленинграда, неся 30-фунтовое противотанковое ружье? Или мертвые немецкие тела? Или траншея, в которой шрапнель от миномета пробила аптечку, которую вы прижимали к груди, прежде чем разорвать вам поясницу и руку? Или тот факт, что, пока вы страдали, ваша жена была дома и ела сорняки, а не картошку? В наши дни нет времени на такие размышления, говорит Иван. Остается только рисовать картины. На данный момент у него в работе шесть картин.

Темнеет. Я должен возвращаться или придется вернуться на лыжах к машине в кромешной темноте по легкому снегу.

“Я приеду в Боровичи через несколько дней”, - говорит Горбачев. “Возможно, мы еще увидимся”.

Художник напоминает мне, что в Боровичах у него больше свободного времени. Из-за всех этих отвлекающих факторов он не может сосредоточиться на живописи в городе.

Новый год по-русски

Я ещё не знаю, но мой первый Новый год в Боровичах вот-вот случится, с его застольем, возлияниями и прыжками в снег.

Сначала окунание в снег, для чего нужно быть голым. Сейчас 8 вечера. Несколько моих спутников-мужчин и я идём в гости к другому другу, чтобы принять русскую баню.

Я уже делал это раньше и мне понравилось, но никогда этого не было зимой. Концепция проста: сначала парилка в маленькой комнате в компании с пятью русскими, обильно потеющих. Затем меня хлещут дымящимися вениками из березовых веток и листьев (этап, во время которого нужно незаметно прикрыть сложенными ладонями чувствительные места). Затем я выбегаю из бани и очень быстро охлаждаюсь на улице.

Чтобы выполнить это последнее требование летом, я выбегал из бани и прыгал в озеро. Чтобы сделать это осенью, я прыгал в 55-галлонную бочку, наполненную холодной водой. Зимой, как мне сказали, нужно выбегать из бани и валяться в снегу.

Я следую плану: сначала парюсь до тех пор, пока не разогреюсь так, что едва смогу дышать. Затем позволяю товарищу хлестать меня сверху донизу с обеих сторон березовыми листьями и веточками, смоченными в горячей воде. Потом открываю дверь, делаю шаг навстречу холоду и чувствую вокруг себя темную русскую ночь. В нескольких метрах меня ждет снежный сугроб. Чтобы получить максимальное удовольствие, я должна в нем поваляться. Я должен втереть его в волосы.

Перспектива звучит мучительно, но почему-то это не так. После того, как я повалялся и покричал некоторое время, которое мои кураторы сочтут приемлемым, мне разрешают быстро вернуться в помещение. Там, завернувшись в похожую на простыню тогу, я пью чай в комнате отдыха, примыкающей к паровой бане, и готовлюсь снова повторить цикл.
Три похода к снежному сугробу - и я готова лечь спать. Но как бы не так. Новый год еще даже не начался.

В 22:30 мы с Николаем Ражевым сидим в квартире его сестры Светы, готовимся к ужину, а потом еще немного едим.
Как бы тяжело ни было в прошлом году, Новый год в России требует изысканного ужина.

Мы едим два часа. На столе салат из капусты, гороха, моркови и яиц; копченый лосось и маринованная сельдь; ломтики помидоров с майонезом и луком.

Сыры, жареный кролик, мясные деликатесы, толстый темный хлеб и несколько бутылок вина. В перерывах между блюдами мы уходим на балкон, где мужчины курят и наслаждаются ночной атмосферой. Уличные звуки и зрелища
кажутся типичными: крики детей, вой кошек и лай собак, шлепанье сапог по мокрому снегу.

Петарды создают ритм. Сын и племянник Ражева добавляют шума в городскую жизнь, бросая несколько петард с балкона.

«Да благословит Бог рыночную экономику», - замечает Ражев с оттенком сарказма. Фейерверки появились в Боровичах лишь несколько последних лет. Городской совет недавно запретил их продажу детям.

Ражев признается, что в химико-техническом училище он делал петарды. Он не хочет, чтобы его дети ими пользовались. «Я неоднократно травмировал пальцы», - говорит он.

Вернувшись в дом, мы слышим громкую музыку из телевизора. Во время пауз в фильмах, развлекательных шоу и музыкальных клипах нас атакуют пятью-шестью рекламными роликами. Сейчас их крутят по российскому телевидению: крем Olay вслед за российским средством для мытья посуды.

Девятилетняя дочь Светы, Таня, хочет поговорить со мной по-английски.

«Господин Рик, какой ваш любимый вид спорта?» Она изучала названия видов спорта на уроках английского и начинает перечислять дюжину. Футбол, бейсбол, бокс, бадминтон…

Я говорю Тане, что она может навестить мою семью, когда немного подрастет.

«Я готова навестить их сейчас», — отвечает она, — «Но у меня нет денег».

В 23:50 на экране появляется Борис Ельцин. Он хорошо выглядит, в хорошем костюме, голос размеренный и ровный.
В следующем году, сообщает он нации, родится 900 000 новых россиян. Они станут хорошими гражданами. Они будут смотреть в будущее, а не назад.

Все знают, что времена трудные, говорит Ельцин. Но российская история показала, что русский народ всегда восстанавливается после невзгод.

За минуту до полуночи экран переключается с Ельцина, только что позвякивающего бокалами с шампанским с членами семьи на своей даче под Валдаем, на трансляцию из московского Кремля, где колокол в башне начинает звонить, встречая Новый год.

Как только раздается двенадцатый удар, Ражев откупоривает бутылку шампанского. Мы поднимаем тост и обмениваемся подарками. Я уже снова готов лечь спать. Ни одного шанса. Теперь пора спуститься к мосту в центре Боровичей, чтобы обменяться новогодними поздравлениями с друзьями.

К тому времени, как мы туда добираемся, собирается половина города, тысячи гуляющих ходят по заснеженным тротуарам, захватывая улицы.

Толпы выстраиваются вдоль перил моста, над головой взрываются фейерверки. Люди раздают конфеты друзьям, которых встречают. Они пьют шампанское из бутылок, которые несут в пластиковых пакетах.

В снегу взрываются петарды. Группы девочек-подростков проталкиваются мимо, двигаясь слишком быстро и разговаривая слишком возбужденно. Яркие вспышки цвета обрушиваются на стальные опорные балки моста.
Чуть дальше по улице, на холме, откуда открывается вид на все происходящее, стоит статуя Кирова, знаменитого большевика из Ленинграда, наблюдающего за первым крупным фейерверком в Боровичах. Судя по выражению его лица, он недоволен.

Толпа начинает расходиться. Черный Audi, Toyota Land Cruiser и другие машины возвращаются на улицы.

Время 1:30 ночи. Впереди спонтанные застолья у друзей – два или три, я с трудом помню. Помню, как на одном люди танцевали вокруг рождественской елки. Помню, как ел вкусный торт на другом.Помню, как лег спать в 5:30 утра, осознав, что каким-то образом пережил Новый год по-русски. Киров тоже. Он все еще стоял на своем холме на следующий день.

1998
Новогодний день

Сегодня Новый год. Я просыпаюсь от скрежета лопат. Лопата здесь по-прежнему правит бал. Снегоуборочные машины еще не добрались досюда. Помимо снега, все кажется серым этим новым утром: небо, мрачные здания, улица.

К полудню на город выпадает еще немного легкого снега. Мы едем к реке сквозь непрекращающийся снежный поток по дороге, плотно укатанной снегом. Дети катаются на лыжах вдоль обочины. В окнах гостиных мерцают огоньки на елках. Сельская местность, проплывающая мимо, дремлет.

Купола церквей, словно верхушки елей, стоят, покрытые снегом. Сугробы засыпают поленницы колотых дров, сложенных у бревенчатых домов. Белые пятна покрывают верхушки дощатых заборов.

Возможно, это самое красивое время года в России. Тяжелые времена, обветшалые здания, грязные куртки и пальто – все обрело новую жизнь, очищенное легким снежным покровом.

Мы едем вдоль Мсты, могучей реки, где я плавал на байдарке в апреле и купался в июле, и обгорел на жарком летнем солнце. Река течет стремительно, целенаправленно - угольно-черная, но не полностью замерзшая. На поверхности она бурлит, а подводные камни замедляют ее движение. Белые, пенистые пузырьки плывут вниз по течению словно плоты. Они живут недолго, прежде чем их затягивает под воду.

Снег продолжает валить. Мы останавливаемся и выходим из машины. Я погружаюсь глубоко в снег, пока мы пробираемся через лес к обрыву, возвышающемуся над рекой.

Под защитой сосен, когда темнеет послеполуденное время, мы разводим костер и едим маринованную рыбу на крекерах. Водку мы пьем из жестяных кружек.

Мы пьем несколько раз – три раза, на самом деле, потому что остановиться после четного числа тостов – значит навлечь на себя несчастье.

«Если произнести тост два, четыре или шесть раз, всегда случается что-то плохое», – говорит мне мой друг Владимир.

Поэтому наш последний тост, ну - по третьей, для меня звучит несколько странно. Но я не ставлю под сомнение логику. Водка прекрасно сочетается с рыбой.Снежинки падают в огонь. Мои друзья поют рабочую песню, такую же, какую пели мужчины, буксировавшие речные баржи по этой реке сотни лет назад.

Все как один. Давайте тянуть. Это облегчит нашу ношу (пока не удалось определить, какая песня имеется ввиду). Это заунывная песня, какой и должна быть русская рабочая песня.

Дорога всего в 50 метрах от нашего костра, но ни одна машина не нарушает своим звуком очарование шелеста бурлящего черного течения реки. Мы говорим о традициях и о тех русских, которые не обращают на них внимания. Николай говорит мне, что его сын не хочет идти на подледную рыбалку. Сейчас он хочет только посидеть за компьютером. Затем он говорит мне вот что: «Многие в Боровичах не могут понять, зачем вы приезжаете в гости. Что могут предложить Боровичане, что могло бы быть интересно американцу?» «У вас есть дружба, традиции, отсутствие притворства», - говорю я ему. «Вы умеете веселиться без электронных приспособлений.

У вас есть прекрасные леса для пеших прогулок и катания на лыжах, и озера для подледной рыбалки зимой. У вас есть кемпинги вдали от толпы.

Русские все это знают и ценят то, что это собой представляет». Они знают, что у них есть, и знают, что я этим восхищаюсь. Это знание сблизило нас и сделало нас хорошими друзьями.

Я слушаю, как они рассказывают о своих проблемах. Я выхватываю слова из быстрого потока русского языка.

Мал-а-дец. Я знаю это слово: хороший мальчик.

Они улыбаются, когда произносят его. Они смотрят на меня. Я хороший мальчик, говорят они. У меня правильные приоритеты.

1999
Мягкий лед и красные лица.

Начало апреля, идет холодный дождь. Снег тоже тает. Дороги и все остальное – особенно машины – теперь покрыты красновато-коричневой грязью. «Нам нужен теплый дождь, чтобы очистить город», – говорит мой друг Григорий Кашеваров.

Дождь продолжается, но он падает почти горизонтально, издавая звук, похожий на град, отскакивая от курток и окон.

Мы просыпаемся в 4 утра. Нам нужно собраться на заводе «Мстатор», где работает Кашеваров. Сюда прибудут еще 15-20 русских мужчин с завода. На заводской парковке мы сядем в синий автобус, покрытый красновато-коричневой грязью, чтобы отправиться на еще не выбранное озеро где-то в районе для подледной рыбалки.

Вариантов много. Боровичи окружены озерами со всех сторон. Многие из них необитаемы, окружены лишь болотами, сосновыми лесами и белыми березами, покрытыми лишайниками.

Когда мы подъезжаем к заводу, вокруг темно. Автобус ждет. Мужчины стоят вокруг него, выкуривая обязательную утреннюю сигарету. На них много слоев старой, грязной, теплой и функциональной одежды.

«Сегодня на озере сильный ветер», - говорит Григорий, объясняя, почему каждый мужчина, кажется, одет в невероятное количество слоев одежд.

Автобус предоставляет завод. Мужчины платят только за бензин, что и так непросто в наше время. Здесь менеджеры, директора и рабочие. Во время подледной рыбалки их невозможно отличить друг от друга. Все одеты одинаково, шутят одинаково, проводят время, обсуждая одни и те же неизбежные темы: рыба, как ее ловить, кто что поймал на прошлой неделе.

«Некоторые приезжают только на рыбалку, другие - чтобы сбежать из дома и выпить», - говорит Григорий. «Некоторым нужна рыба для стола». Спасаясь от холодного моросящего дождя, мы садимся в автобус и смотрим на его затемненный центральный проход. Сиденья заполнены громоздкими фигурами, с неразличимыми лицами и оранжевым свечением тлеющих сигарет.

Мы находим два места сзади и отправляемся в путь. Подъезжая к окраине города, мы, погружаясь в темноту, сталкиваемся с многочисленными машинами, которые обгоняют нас. Это тоже рыбаки. Сотни людей покидают предрассветный город каждую субботу зимой. К концу зимы рыбаки понимают, что дни для лова сочтены. В городе река Мста остается замерзшей, но местные озера тают. Многие покрыты водой и слякотью. Чтобы пробираться по болотистой местности вокруг их, нужны высокие сапоги. Если наступит теплая погода, сезон подледной рыбалки закончится через несколько дней.

Кроме того, огород скоро начнет требовать внимания. Семена и луковые саженцы уже продаются на улицах Боровичей. Некоторые ранние пташки уже вышли в поле, перепахивая сено или навоз в садовую почву, пропитанную зимним снегом.

Как только почва станет пригодной для обработки, начнется национальный российский практикум выживания - садоводство – требующий пристального внимания. Рыба станет менее важна, чем картофель.

Сегодня же на первом месте рыбалка и зима.

Пока мы едем в темноте, со всех сторон слышны рыбацкие байки. Вчера один мужчина шел вдоль реки Мста в городе. Он увидел щуку, которая нежилась на мелководье, в темной воде, спустился к берегу и поймал ее голыми руками. Она весила около семи фунтов.

Вспоминаются героические подвиги прошлых лет: мужчины, идущие пять миль по глубокому снегу, чтобы добраться до озер, где редко ловят рыбу; эти же мужчины, сверлящие вручную 15 лунок во льду толщиной в фут. Их трофеи: зубастые щуки-левиафаны, пасти которых так велики, что могли бы проглотить кулак, и которые бешено щелкают челюстями, когда их вытаскивают из воды.

Несколько десятков щук становятся добычей. Их приносят домой и бросают в ванны, челюсти продолжают щелкать. Мужчины, закончив свой день, падают в постель, измученные работой. На следующее утро они просыпаются отдохнувшими и восклицают: «Какой чудесный был день!»

Когда их мифические рассказы угасают, мужчины переключают внимание на то, на каком озере они будут ловить рыбу. Это еще не решено. Завязывается оживленная дискуссия. Григорий вздыхает, взвешивая варианты. «Мы всегда ловим рыбу там, где вчера был хороший клев», - говорит он. «Если говорят, что на этом озере хорошо ловится рыба в пасмурную погоду, можете быть уверены, мы будем там под ярким солнцем».

После оживленных дебатов мужчины коллективно выбирают озеро. Оно находится в часе езды от Боровичей.

«Это отличный пример человеческой природы», — говорит Кашеваров. «Гарантирую, клев там отличный».

В 15 минутах от города так же хорошо, как и на этом далеком озере. Я также предсказываю, что по дороге к этому озеру мы проедем мимо автобуса, едущего в противоположном направлении, полного рыбаков, которые живут неподалеку от этого озера, но не могут устоять, чтобы не заглянуть на озеро которое ближе к Боровичам».

Часто это далекое озеро воспринимается как дикое и недоступное. На самом деле, по прибытии видим: рыбаки роятся на его поверхности, как муравьи. Ничего страшного. Это часть рыбацкой игры. Несколько мальчиков сидят в автобусе рядом со своими отцами. Им 11 или 12 лет. Один засыпает, прислонив голову к окну. Отец дает ему варежку в качестве подушки.

«Он может лечь на заднее сиденье», — предлагает друг отца.

«Нет, - говорит отец. - Хорошо, что он учится приспосабливаться к таким ситуациям».

Несколько мужчин потягивают водку из бутылок, вытащенных из набитых курток.

«Григорий Нилыч, ты прихватил картошку для рыбного супа?» Вопрос к моему другу доносится из затемненной передней части автобуса.
«Конечно».

«А как насчет рыбы для рыбного супа? Ты тоже привез ее из города?»
После этих подколок начинается еще одно потягивание водки. Водка согревает, и они клянутся, что от нее не бывает похмелья, что, конечно же, по большей части, ложь.

Мы прибываем к озеру. Автобус паркуется у дороги. Мы выходим, собираем вещи и отправляемся в полумильную прогулку по обледенелым, грязным полям и через 30-сантиметровую воду в болотистой местности вокруг озера.

Григорий несет полноразмерный рюкзак, набитый большим котлом, картофелем и другими продуктами для супа. Он также несет ледобур, а также прямоугольный деревянный ящик – 60х60 сантиметров в длину и 15 сантиметров в глубину – наполненный снаряжением для подледной рыбалки. Он обременен, как шерпа. К тому времени, как мы добираемся до озера, он уже на 30 ярдов впереди меня. Я поддерживаю приличный темп.

Николай Ражев перетаскивает меня на спине через один участок воды. Когда я запрыгиваю ему на спину, а он медленно идет по воде, кажется, будто я обнял его. Ствол четырехфутового гикори. (Гикори - самое прочное дерево Америки) |

Журавли (по-русски «жу-рав-ли») кричат из далекого клюквенного болота.

Это завораживающий, монотонный крик, словно туман. Они только что вернулись – может быть, несколько дней назад – с мест зимовки на юге. Певчие птицы выглядывают из-за камышей. Три утки пролетают сквозь свинцовое небо, словно пытаются оживить его. Они спускаются, а затем вновь взмывают, ища новые открытые водоемы.

Позже утром погода меняется. Небо цвета овсянки сменяется лоскутным одеялом: белым, серебристым, угольно-черным и синим. Мокрый снег чередуется с ярким солнцем. Когда солнце отражается от льда, оно нас слепит. Сегодня, позже, машины, полные краснолицых мужчин, будут возвращаться в Боровичи с рыбалки под таким ярким солнцем.

Ветер свистит надо льдом. Мужчины поворачиваются к нему спиной. Они неподвижно сидят на металлических ящиках или ведрах. Мелкие рыбки плещутся у своих лунок во льду. Только вблизи я могу разглядеть подергивание рук рыбаков, которые уговаривают окуней и лещей осмотреть, а затем проглотить приманку из личинок комаров. Я смотрю со льда на холм у озера, густо поросший белыми березами. Белый дым проносится сквозь ветви. Ражев разводит костер для рыбного супа. Я знаю, это будет у-ха, а не просто обычный рыбный суп. Эти два супа отличаются одним ингредиентом: в у-хе добавляют пять капель водки.

Уличная сцена — Мусорный контейнер.

Напротив моего многоквартирного дома стоят два мусорных контейнера, ожидая вывоза мусора. Им не приходится долго ждать. Постоянно ими пользуются жильцы. Если вы хотите, чтобы мусор вывезли из вашей квартиры, вам нужно отнести его к этим погнутым контейнерам. Периодически приезжает мусоровоз, чтобы опорожнить их и затем отвезти мусор на свалку.

Контейнеры наполняются, пока ждут опорожнения. Это привлекает собак, кошек и бедняков. Пожилая женщина с несколькими пустыми пластиковыми пакетами подходит к контейнерам. Одетая в потертое зеленое пальто, в черных туфлях и белых носках, она мельком заглядывает в один из контейнеров, прежде чем начать рыться в его глубине по локоть. Пока она это делает, несколько жителей Боровичей подходят и выбрасывают свой мусор в соседний контейнер, который она сейчас не осматривает. Они бросают мусор и уходят, не сказав женщине ни слова. Что она ищет? Я слышал, что многоразовые стеклянные бутылки стоят 50 копеек. Может быть, она ищет их, или еду для себя или своих кошек. Она пробыла там 15 минут, тщательно обыскала оба мусорных контейнера, а затем ушла, её сумки были тяжёлыми.

«Что она искала?» - спросил я Григория Кашеварова позже в тот же день.

«Не знаю, - ответил он. - Вам нужно спросить её».